@kremlebezBashennik: ? Специально для «Кремлевского безБашенника» — ВЛАДИСЛАВ ИНОЗЕМЦЕВ, доктор экономических наук, директор Центра исследований постиндустриального общества: На закончившемся в эти выходные экономическо

@kremlebezBashennik: ? Специально для "Кремлевского безБашенника" -  ВЛАДИСЛАВ ИНОЗЕМЦЕВ, доктор экономических наук, директор Центра исследований постиндустриального общества:  На закончившемся в эти выходные экономическо

? Специально для «Кремлевского безБашенника» —

ВЛАДИСЛАВ ИНОЗЕМЦЕВ, доктор экономических наук, директор Центра исследований постиндустриального общества:

На закончившемся в эти выходные экономическом форуме в Давосе самым интересным мне показалось заявление экономиста и автора книги «Утопия для реалистов» Ратжера Брегмана и психолога из Уортонской школы бизнеса Адама Гранта о том, что развитые страны стоят на пороге перехода на че­тырёхдневную рабочую неделю. Логика такой меры выглядит очевидной: сегодня бóльшая часть наиболее рутинных производственных операций ро­ботизирована, значительная доля офисного труда может быть интенсифицирована, а сервисный сектор вполне может использовать временных работников со скользящим графиком. Цель также понятна: за счёт сокращения рабочего времени повысить отдачу работников – задача, начавшая решать­ся ещё тогда, когда Г.Форд снизил продолжительность рабочей недели с 60 до 40 часов, увеличив производительность труда почти на 40%.

Сама по себе мера назрела по двум причинам. С одной стороны, продолжительность рабочей недели существенно не снижалась почти 100 лет, когда была принята конвенция о 8-часовом рабочем дне (с тех времен она сократилась с 49 до 38,5 часов в неделю для 30 крупнейших экономик мира, хотя за предшествующие пятьдесят лет продолжительность труда в Европе упала с 66 до 48 часов в неделю). При этом производительность труда росла в последние полвека самыми быстрыми темпами в истории, возможности дистанционной работы расширялись, а количество людей, работающих вне четкого графика, с 1960 по 2010 г. выросло в США более чем в 9 раз. С другой стороны, изменился сам характер экономики: сегодня всё большее число отраслей предлагают постоянно дешевеющие товары (от компьютеров до сотовой связи и интернета), а основным фактором производства становится интеллектуальный капитал, который прирастает не только в рабочее время. Чем более удовлетворёнными оказываются материальные потребности, тем больше человека мотивирует возможность отдыха и развлечений – а если таковая искусственно ограничивается, это снижает самореализацию в труде. К тому же сокращение формальной продолжительности рабочего времени является самым эффективным ответом на страхи безработицы, порождаемой ускоряющейся автоматизацией.

К сожалению, в России эти глобальные тренды не выглядят актуальными. Согласно статистике ОЭСР, наша страна входит в топ-5 мировых лидеров по количеству времени, проводимого людьми на работе – но по производительности труда занимает лишь 40-ые места, отставая от лидеров почти в 4 раза. При этом в России постоянно идут разговоры о необходимости сокращения числа праздничных дней, массово применяются сверхурочные работы или иные формы привлечения людей к труду. Похоже, ставшее уже практически аксиоматичным мнение об обратной связи между продолжительностью труда и его производительностью для нас – не указ. Как и связь между, например, повышением доходов населения и ростом социальных расходов, с одной стороны, и темпами экономического роста, с другой. В России, как и сто лет назад, полагают, что чем больше работают люди и чем меньше они получают, тем богаче становится «государство». Судя по состояниям наших чиновников, так оно и происходит, если именно они таковым и являются. Если же судить по сократившимся в 2018-м (теперь это уже стало официальной информацией) пятый год подряд реальным доходам населения и хозяйственному росту, балансирующему в пределах статистической погрешности, российскому народу подобное архаическое отношение к экономике особых выгод не приносит.